Саша Барон Коэн. Неофициальный перевод статьи для TIME от 20 октября 2026 года. Оригинал.
Впервые столкнувшись с сатирой, я буквально раскрыл рот от изумления. И не только потому, что тогда впервые увидел обнаженную женщину.
Мне было восемь, когда старшие братья тайком провели меня в лондонский кинотеатр на «Житие Брайана» Монти Пайтона. Возможно, мой еще не окрепший мозг не вполне уловил критику религии и междоусобных распрей среди левых. Но мне невероятно понравилось сидеть среди трехсот человек, которые хохотали во весь голос.
В следующие несколько лет я жадно смотрел великих комиков: Питера Селлерса, Питера Кука и Not the Nine O’Clock News с их едкими комментариями о Британии времен Тэтчер. А потом случился личный прорыв. В двадцать лет я полгода учился у одного грозного французского клоуна.
Покойный Филипп Голье был одним из величайших преподавателей клоунады и современного театра. Когда мы выступали, он держал под рукой барабан и бил в него, чтобы оборвать номер, который считал «дерьмовым». А считал он так часто. Его целью — и величайшим подарком ученикам — было помочь каждому обнаружить в себе того, кого он называл «внутренним идиотом».
Голье познакомил меня с сатирическим образом буффона. По его рассказам, эта традиция возникла во Франции XI века: общественным изгоям — геям, еретикам, людям с физическими особенностями — раз в год разрешали вернуться в свои деревни и устроить представление, беспощадно высмеивающее правящий класс. Это был юмор отверженных. Если клоуны — наивные дурачки, то буффоны яростно подрывали авторитет власть имущих. Они делали важное дело: с помощью едкого, порой жестокого юмора выступали против системной несправедливости.
Так сатирики поступали на протяжении всей истории. Правда, некоторые зрители по дороге не смеялись, а морщились — или, того хуже, оскорблялись. Древнегреческий драматург Аристофан блестяще высмеивал милитаризм и демагогию своей эпохи. Но его фаллические шутки были настолько непристойны, что даже Али Джи покраснел бы. Поэтому критики вроде Плутарха презрительно отзывались о его «грубости… в выражениях, пошлости и непристойности». Сегодня мы славим римского сатирика Ювенала, хотя современники почти не обращали на него внимания. Почти две тысячи лет спустя, в 1959 году, на страницах этого журнала комедию Ленни Брюса с ее крепкими словечками назвали «больной». Примечание редакторам — и Плутарху: вы не поняли сути.
Да, сатира может задеть не только тех, против кого направлена. Моя, как и сатира буффонов до меня, определенно задевала. Я всю жизнь выступаю против нетерпимости и несправедливости, сотрудничаю с правозащитными организациями. Поэтому мне трудно узнать себя в искаженных образах, которые я порой вижу в соцсетях, когда меня ставят в один ряд с теми фанатиками, которых я высмеиваю.
Я всегда создавал персонажей и комедию как способ показать предрассудки, предвзятость и глупость, хотя понимаю: не все воспринимают их именно так. Али Джи — белый болван, который воображает себя частью чужой культуры и заимствует одежду и тексты у любимых исполнителей гангста-рэпа и дэнсхолла, от Комптона до Кингстона. Шутка направлена на него — и на преимущественно белый мужской истеблишмент, представители которого принимают его настолько всерьез, что верят: HBO мог нанять самого глупого человека на свете вести интервью. Как хороший буффон, он подрывает авторитет этого истеблишмента, а не культуры, которую любит и у которой заимствует.
Признаю: большая часть моего юмора и правда ребяческая. Потому что сатира лучше всего работает не тогда, когда читает нотации, а когда живет внутри смеха. А потом, когда вы выходите из кинотеатра или выключаете телевизор, заставляет задуматься.
Сатирическая комедия так действенна благодаря тому, что она обнажает. Я никогда не забуду собрание сторонников охоты на лис, на которое пришел, впервые создав Бората. На создание персонажа ушло минуты две: я порылся в багажнике машины, нашел шапку, купленную в российской Астрахани, и надел ее. «Джагшемаш», — провозгласил я, обыграв польское приветствие.
Я спросил у чопорных англичан: «В моей стране мы охотимся на преступников. Как думаете, здесь тоже стоит?» Поразительно, но они ответили «да», хотя их снимала камера. В моем 25-летнем мозгу словно зажглась лампочка. Настоящие люди верили этому нелепому персонажу — и разговаривали с ним откровеннее, чем говорили бы в любом документальном фильме.
У каждого моего персонажа есть свой способ заставить людей ослабить бдительность и показать, во что они на самом деле верят, — вместе со всеми предрассудками. Борат, журналист-антисемит, выявляет ненависть к евреям, ксенофобию, сексизм и бытовой расизм. Эрран Морад, карикатура на сурового израильского спецназовца, — «Я пережил 14 терактов, — говорит он в моем новом фильме Ali G: Who Iz I?, — и два из них начал сам» — выявляет исламофобию и то, на какие нелепости готовы люди, охваченные иррациональным страхом перед «чужими».
Али Джи работает иначе. Он не экстремист — он просто невероятно туп. Но его абсурдные вопросы заставляют влиятельных людей недооценивать его и отвечать всерьез, выдавая собственные предубеждения.
Другие персонажи подсвечивают проблемы общества вообще без участия реальных людей. Адмирал-генерал Аладин из «Диктатора» — гротескный правитель вымышленной страны на Африканском Роге, собирательный образ авторитарных лидеров с культом личности, от Ким Чен Ира до Иди Амина, — еще в 2012 году предупреждал, как легко демократии могут превратиться в автократии.
При всей этой безумной выдумке метод всегда один: заставить зрителей смеяться как можно сильнее и чаще, одновременно поднося им зеркало. В нем отражается то, на что не всегда приятно смотреть, и тенденции, от которых хочется отвернуться.
Если беспощадно честная сатира сделана хорошо, она может быть по-настоящему действенной. В то время когда Голливуд в основном избегал антинацистских сюжетов, Чарли Чаплин — одна из самых знаменитых кинозвезд мира — снял «Великого диктатора», чтобы показать, какие разрушения принесет нацизм. Зловещий доктор Стрейнджлав в исполнении Питера Селлерса показал безумие доктрины взаимного гарантированного уничтожения. Эбби Хоффман, ставший моим героем, пока я писал диплом о борьбе за гражданские права, и которого я позже сыграл в «Суде над чикагской семеркой», устраивал дерзкие акции протеста против войны во Вьетнаме.
Более того, сатира не просто досаждает политикам и режимам — иногда она помогает их свергнуть. В книге Hammer & Tickle историк Бен Льюис пишет, что советские анекдоты способствовали падению коммунизма: из-за них даже защитникам системы становилось невозможно воспринимать ее всерьез. Владимир Зеленский был украинским комиком, который однажды сделал вид, будто играет на пианино пенисом, — Аристофану бы понравилось. Но его телесериал настолько удачно высмеивал коррумпированную олигархию страны, что всего через четыре года после премьеры «Слуги народа» Зеленского избрали президентом. «Каждая шутка, — заметил Джордж Оруэлл, — это маленькая революция».
Разумеется, у комедии есть пределы: даже большее число сатириков в Веймарской Германии не смогло бы предотвратить нацизм. И все же сатира — наряду со свободной прессой, независимыми институтами и сильным гражданским обществом — играет свою роль в поддержании свободного общества.
Похоже, именно этого многие правительства и боятся. В нацистской Германии насмешка над Гитлером могла стать преступлением, караемым смертью. Сталин отправил в лагеря, по оценкам, 200 тысяч граждан за политические шутки. В наши дни китайские цензоры удаляли из соцсетей мем, сравнивающий председателя Си Цзиньпина с Винни-Пухом; один студент, опубликовавший его и другие нелестные посты, получил шесть месяцев тюрьмы за «провоцирование ссор и создание неприятностей». В прошлом году в Тегеране комедиантку Зейнаб Мусави приговорили к шести месяцам заключения всего лишь за пародию на иранскую эпическую поэму.
Даже в демократических странах сатирики вместо смеха порой получают наказание. В США Ленни Брюса и Джорджа Карлина арестовывали за непристойные выражения. «Житие Брайана» Монти Пайтона — тот самый фильм, который познакомил меня с сатирой, — из-за вольного обращения с христианскими сюжетами запретили в нескольких странах и даже в некоторых частях Великобритании.
Сегодня некоторые считают, что время оруэлловских «маленьких революций» прошло. Если президент США и ему подобные, кажется, неуязвимы для стыда и насмешек, не умерла ли сатира?
Ничуть. Я убежден, что сейчас она важнее, чем когда-либо. Действия самой администрации Трампа показывают почему. Если насмешки больше не имеют значения, почему CBS закрыло шоу Стивена Кольбера всего через несколько дней после того, как он высмеял материнскую компанию канала за выплату Трампу 16 миллионов долларов для урегулирования судебного спора? Почему назначенный Трампом председатель Федеральной комиссии по связи, похоже, пригрозил лицензии ABC на вещание — после чего канал ненадолго приостановил Jimmy Kimmel Live! — из-за высказываний Киммела об убийстве консервативного активиста Чарли Кирка?
Даже сам Трамп слишком уж старается показать свое равнодушие. Когда в 2020 году его спросили о том, как Борат выставил его адвоката Руди Джулиани неприятным типом, Трамп припомнил мою попытку разыграть его в образе Али Джи двадцатью годами ранее: «Он фальшивый, и мне он не кажется смешным».
Так зачем я вернул этого «фальшивого и несмешного» парня в новом фильме? Некоторые критики назвали это попыткой «разогреть в микроволновке реликт прошлого поколения».
Именно потому, что Али Джи устарел и проблематичен, я и решил его воскресить. Мир, в который он вернулся, во многих отношениях хуже того, который он покинул двадцать лет назад. Предрассудки, для разоблачения которых придуманы мои персонажи, не просто сохранились — они разрослись. Их подпитывает величайшая машина пропаганды в истории — соцсети, а теперь еще и ее чудовищное дитя, искусственный интеллект.
Когда я впервые создал Бората, требовалось несколько минут — или несколько бокалов, — чтобы человек проявил расизм, часто скрывавшийся под поверхностью. Теперь подобные взгляды стали частью мейнстрима: будь то болельщики, выкрикивающие расистские оскорбления в адрес чернокожих игроков во время чемпионата мира, или сотни белых националистов, марширующих по Вашингтону 4 июля.
В 2004 году я в образе Бората заставил целый бар петь «Throw the Jew Down the Well» — «Брось еврея в колодец». Сегодня евреи составляют всего 2% населения США, но становятся жертвами почти 70% преступлений на почве религиозной ненависти в стране. Каковы бы ни были ваши политические взгляды, эту тенденцию невозможно отрицать.
В 2018 году я, переодевшись доктором Нирой Кейн-Н’Дегечелло — сверхпрогрессивным застройщиком, который собирался построить мечеть в маленьком городе, — показал враждебность людей к мусульманам. Один человек даже заявил: «Я расист — по отношению к мусульманам». Теперь правые конгрессмены США открыто говорят о том же.
В моем шоу Who Is America? 2018 года я убедил троих мужчин устроить фиктивную кинсеаньеру — праздник пятнадцатилетия девушки — как ловушку для мигрантов без документов. Теперь в Англии и Белфасте вспыхивают антимигрантские протесты и беспорядки, подогреваемые ультраправыми агитаторами и вирусными публикациями в соцсетях. Тем временем агенты ICE бесчинствуют: держат в страхе целые города и, да, задерживают людей на кинсеаньере.
А еще — взрыв женоненавистничества. Шесть лет назад в фильме «Борат 2» пластический хирург с радостью обсуждал увеличение груди моей вымышленной пятнадцатилетней дочери Тутар, чтобы она понравилась влиятельным мужчинам. На фоне того, как Эндрю Тейт советует миллионам своих подписчиков обращаться с женщинами в сегодняшней «маносфере», это кажется почти безобидным. Очевидно, отмены решения по делу Роу против Уэйда и ограничения права женщин распоряжаться собственным телом оказалось недостаточно. Теперь христианские националисты призывают к «семейному голосованию» — фактически к тому, чтобы отнять право голоса у многих женщин и передать его мужьям.
Двадцать лет назад Али Джи сидел рядом с ведущими мировыми экспертами и нес абсурдную чушь. Сегодня под постоянным потоком дезинформации и теорий заговора от инфлюенсеров и новостных аккаунтов в TikTok мы создали целый мир, где царит невежество, а правда поставлена с ног на голову.
Эта ядовитая смесь лжи, заговоров и ненависти помогает правому авторитаризму набирать силу. На левом фланге тоже усилились нетерпимость и экстремизм. Политического насилия стало больше, как и готовности с ним мириться. В одном опросе пятая часть американцев согласилась с утверждением, что «настоящим американским патриотам, возможно, придется прибегнуть к насилию, чтобы спасти нашу страну».
Мы снова вступаем в эпоху «добродетельного» насилия, когда любому зверству — совершенному расистами, ненавистниками евреев или исламофобами, правыми или левыми — можно каким-то образом найти оправдание. Никому из нас не стоит хотеть жить в таком мире.
Куда же нам двигаться дальше?
В мире, где соцсети и ИИ многократно усиливают ложь, кто решает, что считать правдой? Как найти то общее, что есть в нашем человеческом опыте, если культура, кажется, одержима разделением людей по признакам идентичности?
Я снял этот фильм по той же причине, по которой всегда занимался своим делом. Не только чтобы рассмешить людей, но и чтобы заставить их увидеть опасность фанатизма и теорий заговора.
Я не наивен. Один фильм не искоренит вековые предрассудки и не остановит экстремизм, который подталкивает общество от демократии к автократии и массовому насилию. Но, как сатира делала с древних времен, он может подать сигнал тревоги. Он может напомнить людям о вполне реальной опасности нелепой лжи — распространяет ли ее обидчивый авторитарный лидер или экстремист с подписчиками в интернете. Возможно, за считаные недели до промежуточных выборов в США он побудит граждан противостоять этой опасной лжи — на избирательных участках и за их пределами. Возможно, он даже поможет пристыдить правительства, чтобы те наконец заставили наших хозяев из Кремниевой долины — никем не избранных миллиардеров, которые решают, что миллиарды людей видят и во что верят, — отвечать за ложь, теории заговора и ненависть на своих платформах. Все это уже привело к гибели людей и, вероятно, приведет к новым смертям.
Сатирики могут разоблачать лицемерие. Буффоны могут сбросить одежду и показать, что король-то голый. Но после финальных титров каждому из нас предстоит решить, что делать дальше. Если мы хотим сохранить плюралистические демократии, нам нужно построить общество, в котором люди перестанут ненавидеть друг друга и будут принимать тех, кто на них не похож, — кем бы те ни были, откуда бы ни приехали, кого бы ни любили и как бы ни молились. Потому что единственный выход из этой ситуации — относиться ко всем так, как всегда призывал Али Джи: с уважением.